Кто же бестолковый, я или учитель?

by Рахман Файзулович

Кто же бестолковый, я или учитель?

Вопрос в заголовке риторический. Трудно было подобрать название тому, что здесь написано.


До Нового года удалось многому научиться, это было самое полезное и беззаботное для меня время. Если сравнить мои рисунки с теми, что были выполнены летом, так это небо и земля. И в студии это признавали, ко мне стали относиться с уважением. Появились молодые опекуны, охотно делившиеся своими секретами. У кого-то я рисовал дома, с кем-то частенько наведывался в Третьяковку, а другой пригласил меня даже к себе в общежитие (он был из училища 1905 года).


Первый мой домашний рисунок после поступления в студию.
Я уже знал, как проверять построение рисунка и его всетотень, знал, что такое самое светлое и самое тёмное место в рисунке. Я научился работать отношениями, научился передовать пространственную всетовоздушную среду.
Может быть нет блеска и залихватской техники, но нет и опыта, необходимого для демонстрации такой лихости.


Тогда я варился в среде старших учащихся, в среде философских бесед в коридорах о том, как один художник способен был начать рисунок с большого пальца ноги натурщика, и закончить всю фигуру на том же пальце. И что поразительного, фигура точно вписывалась в формат бумаги и абсолютно точно построена (мне тогда вспоминались байки дворовых ребят о такой силе удара одного футболиста, что от мяча штанга ворот ломалась пополам). Потом шли бесконечные разговоры о передаче в рисунке ощущения гипса, такого, чтобы он не смахивал на дерево. В этом рисунке чувствуется гипс, в том нет, тот умеет рисовать, а тот нет…

Потом неожиданно появлялся Марк. После выкуренной сигареты он  солидно вступал в разговор, поражая нас очередным воспоминанием. Сегодня он заговорил сиплым голосом о Лактионове, который прекрасно начинал этюд маслом, и цвет и воздух, ну изумительно схватывал, а как начинал дрочить маленькой кисточкой, прорабатывая в деталях одинаково и дальний и ближний планы, нам всем плеваться хотелось. В этот момент он сухо сплёвывал в сторону, потом не спеша выпрямлялся, склонив по петушиному голову на бок, чтобы подслеповатыми глазами увидеть слушателей. Не дождавшись нужного понимания, через секунду, наконец-то, выстреливал финальной фразой, — и вся работа псу под хвост! Тут он мгновенно склонялся в мою сторону, как к малышу из детского сада, чтобы войти сквозь очки в мою голову. Признаться, я плохо понимал значение слова «дрочиться», и всё же улавливал какую-то презрительную интонацию рассказчика к любителю ненужных деталей в живописи.


Неожиданно, весь этот авторитет моего окружения, не подымая пыли, рухнул в один вечер.

В середине занятий вошла девушка. Не помню, кто её представлял и объяснял её появление, только позже, по обрывкам фраз из коридорных разговоров, уяснил, — она студентка, болела, пропустила занятия, пришла для рисования фрагмента архитектурного бордюра с ионикой (институтская задолженность). Интрига заключалась не в том, что она с бледностью монашки, была молчалива и мало общительна, а в том, что она была студенткой и дочкой какого-то художника! Голову кружила мысль, если бы я был сыном художника, я рисовал бы как бог. Ладно, посмотрим, что будет.

Через три часа стало ясно, она рисовала не как Бог, а как богиня! Впервые я увидел рисование не контуров, а объёмов. Крупный объём обозначался обобщённой тоновой прокладкой. Постепенно он дробился на более и более мелкие объёмы. И это не было кристаллической мозаикой Врубеля, она работала широкими взмахами руки, создавая не контур, а группы из длинных параллельных линий, ложившихся на нижние слои подобно лессировки серебром. Как самый нахальный, сую нос в бумагу, — вижу хаос из групп прямых линий, которые толпились кучкой или, разбегались в ширь. Отхожу на расстояние, вижу пронизанный светом гипсовый слепок!

Мало кто решался обсуждать работу девушки, единственное, что я мог услышать, прозвучало тягучим скрипом ржавого замка, — Да. Что-то в этом есть. Как я хотел тогда, вот так, молча появиться здесь, утереть всем нос, и так же молча уйти.

В моём рисунке всё было на месте, всё скрупулёзно прорисовано в нужной тональности, ошибок нет. Почему уже я вдруг почувствовал себя обманутым идиотом. Она рисовала так, будто лепила из куска глины нужную форму: набирала нужную массу, шлёпала по куску плоской деревянной лопаткой со всех сторон, приближая форму к натуре. Ни носа, ни ушей, ни прядей волос, а болванка легко узнаваема. Ей и в голову не приходит начинать лепку с кончика носа, и прибавлять к нему щёки, глаза, уши. Да, я и сам понимаю глупость такого метода. Почему же мы рисуем , отталкиваясь от деталей? Да мы и хотели бы рисовать от большой формы, но мы не знали, как её создавать на плоской бумаге, потому что у нас небыло опыта рисования по представлению.


От светлой беззаботности не осталось и следа. Я стал задыхаться среди пустой важности самодовольных дилетантов. Если они старше меня, это не значит, что они знают истину. Мы учимся не так, и я чувствовал себя обманутым, я начал терять почву под ногами. Преподаватели делали своё дело, указывали на ошибки в построении формы, в светотени. Много чего делали. Почему же никто из них не лез из кожи вон, чтобы сбить с нас спесь неучей? И я начинал вспоминать мелкие детали, которым не придавал раньше значения.

Вот художник срывается с места от какого-то ученика, подбегает к софиту с вытянутым кулаком и страстным голосом требует внимания. Почему вам это так трудно понять? Вот, смотрите, как граница тени проходит по всей сжатой в кулак руке. Вот, здесь она начинается, потом переходит ниже по пальцам и так по всей форме кулака. Вы же видите что эта граница темнее самой тени с рефлексами? Почему же у вас тень постоянно рвётся, почему не акцентируете границу светотени, превращая всё в размазню?

Ему на смену приходит другой художник. Добродушный хохол с грузной фигурой Тараса Бульбы, брезгливо сморит на наши художества, и с досадой крякает. Вы эти свои мазульки пока задвиньте, и громче, —  все крепят кусок обоев к мольбертам чистой стороной  и берут уголь! Рисуем кусочком угля, но не его кончиком, а плашмя, как мазками плоской кисти. Задача простая, свет и тень! Никакой дрязготни, обобщение формы, конструкция в точных пропорциях. Время, 15 минут и смена позиций.

И что вы думаете, — результат нулевой. И тут он садится на мой скрипучий стул и всей своей необъятной лапой размазывает уголь по бумаге! У меня что-то ёкнуло. Смотрю, как он тряпкой бъёт по бумаге, — угольная пыль осыпается вниз. От былой черноты остаётся только мутное бесформенное пятно. Попросил у соседа клячку и по хозяйски, как у себя дома, начал снимать ею уголь в самых светлых местах формы. Вы что-нибудь понимаете, заорал он на весь зал, я просил дать мне свет и тень, и больше ничего. И далее, уже дружески в пол голоса, — никаких соплей тут. Смотри сюда, теперь несколько акцентов углём на границе света и тени… Акценты он создавал не поперечными движениями угля, а долевыми, от чего мазки получались узкие и точные.
— Смена места! Быстро, быстро и работать!
Никто не работает, все второпях пробираются к моему мольберту. – Ну, как? – А чёрт его знает, как у него это получается, за пять минут сделал то, чего я вообще никогда не сделаю.

Два эпизода. Они красноречиво говорят о том, что преподавателей заботит не наша манера штриховки или техника ведения рисунка. Их волнует передача нам фундаментальных знаний, без которых внешние технические приёмы останутся только мишурой.




Так не хочется ломать себе голову над очередным текстом о правильном рисовании! Знаю же, нет этого правильного рисования, но как объяснить это новичкам. Так нас учат, не так нас учат, — друзья мои, разбирайтесь в этом сами.


Реклама